Несколькими абзацами ниже:
«Там сидел и бил себя по животу веником тощий человек с костистыми выступами на всем теле».
И еще:
«Никодим Егорыч был гол, как всякий голый человек…»
Довольно!!
Совершенно ясно, что ни о каком писательском лице, ни о какой социальной значимости не может быть и речи в произведении, где с откровенностью, стоящей на грани цинизма и порнографии, на протяжении шести-семи страниц убористого шрифта смакуются мотивы голого человеческого тела.
А вот, например, рассказ «Неудача»:
«Илья Сергеевич Пеплов и жена его Клеопатра Петровна стояли у двери и жадно подслушивали… За дверью, в маленькой зале, происходило, по-видимому, объяснениевз любви, объяснялись их дочь Наташенька и учитель уездного училища Щутгкин».
И т. д. (Курсив везде наш. – С. С.)
Дальше, товарищи, ехать некуда!
Учитель уездного училища, объясняющийся в любви некой Наташеньке, – это же шедевр мещанской пошлости и беззубого, обывательского злопыхательства!
Кто этот объясняющийся в любви учитель? Частный случай, анекдот или же монументально обобщенный тип?
Если это частный случай, то позвольте вас спросить, кому нужны такие частные случаи и для чего автору понадобилось притаскивать за волосы на страницы советской печати эту явно надуманную, лишенную плоти и крови фигуру выродившегося интеллигента, который занимается пошлейшим копанием в себе в стиле Достоевского?
Если это монументальное обобщение, то тут мы в праве со всей определенностью заявить зарвавшемуся автору:
– Руки прочь от советского учительства! Не вам, гражданин Чехов, показывать нам его!
И потом, что это за Наташенька? Откуда вы выкопали эту девушку, проводящую все свое время в бесцельном флирте? Не бывает у нас таких девушек, гражданин Чехов!